 |
|
двенадцать часов Людям хочется спать - Им назавтра вставать На работу, - Не могу им мешать - Не пойду воровать, - ..
Талдыкин быстро всунул кулак в угол губ лошади, взглянул как бы мельком ей в зубы и, обтирая руку о полу, насмешливо и скороговоркой спросил: - Так не стара?..
Колония опустела. Григорий Борисович вынес стул на крыльцо. На коленях он держал пишущую машинку. И вдруг он заметил мальчика. В полном одиночестве тот сидел на бревне...
Смотрите также:
Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер (Википедия)
Биографическая статья (По материалам www.hrono.ru)
БСЭ. Люди театра. Фридрих Шиллер.
Тема моральных обязательств в драме Ф.Шиллера «Разбойники»
Вы читаете «Коварство и любовь», страница 1 (прочитано 0%)
Фридрих Шиллер. Коварство и любовь
Мещанская трагедия
----------------------------------------------------------------------------
Перевод Н. Любимова
Библиотека всемирной литературы. М.: Художественная литература, 1975
OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Президент фон Вальтер при дворе немецкого герцога,
Фердинанд, его сын, майор.
Гофмаршал фон Кальб.
Леди Мильфорд, фаворитка герцога.
Вурм, личный секретарь президента.
Миллер, учитель музыки.
Его жена.
Луиза, его дочь.
Софи, камеристка леди.
Камердинер герцога.
Разные второстепенные лица.
АКТ ПЕРВЫЙ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
Комната в доме музыканта.
Миллер встает с кресла и отставляет виолончель.
За столом сидит жена Миллера, еще в капоте, и пьет кофе.
Миллер (быстро ходит по комнате). Довольно! Это уже не шутки. Скоро
весь город заговорит о моей дочери и о бароне. Моему дому грозит бесчестье.
Дойдет до президента и... Одним словом, больше я этого дворянчика сюда не
пускаю.
Жена. Ты же не заманивал его к себе в дом, не навязывал ему свою дочку.
Миллер. Я не заманивал его к себе в дом, не навязывал ему девчонки, но
кто станет в это вникать?.. Я у себя в доме хозяин. Мне надо было как
следует пробрать дочку. Мне надо было хорошенько намылить шею майору, а не
то сей же час все выложить его превосходительству - папеньке. Могу сказать
заранее: молодой барон получит нагоняй - и дело с концом, а все беды
посыплются на скрипача.
Жена (прихлебывая кофе). Вздор! Пустяки! Что с тобой может
приключиться? Кто тебе может навредить? Ты занят своей музыкой да, где
только можешь, ловишь учеников.
Миллер. Нет, ты мне скажи, что из всего этого выйдет?.. Жениться на
девчонке он не женится, - о женитьбе тут не может быть и речи, а стать
какой-то, прости господи... это уж извините!.. Где только эти барчуки не
таскаются, черт знает чем только не лакомятся! Так что же удивительного, что
эдакого сладкоежку вдруг потянуло на свеженький огурчик? Сторожи не сторожи,
хоть во все щелочки за ним подглядывай, за каждым его шагом следи, - все
равно наблудит он у тебя под носом, испортит девчонку - и был таков. А
девчонке вовек сраму не избыть! О замужестве тогда уж и не мечтай, а то еще,
глядишь, приохотится и так по этой дорожке и пойдет. (Ударяет себя кулаком
по лбу.) Боже мой! Боже мой!
Жена. Сохрани нас, господи, и помилуй!
Миллер. Сами должны себя сохранять. Чего еще можно ждать от такого
повесы? Девчонка красивая, статная, ножки у нее стройные. На чердаке у нее
может быть все, что угодно, - на этот счет с женского пола спрос не велик,
только бы вас господь первым этажом не обидел.
Тем временем:
... Это был верный
признак того, что с усилением ветра начал падать барометр и что наш штурман
тревожится за судьбу шлюпок.
Мы пошли на фордевинд, взяв на нашем парусе один риф. Стиснув зубы,
сидел наш рулевой, крепко сжимая в руках кормовое весло, и попеременно
бросал беспокойный взгляд то на шхуну, когда мы поднимались на гребень
волны, то на гроташкот, а то и "а корму, где вздымаемая ветром темная рябь
возвещала о приближении шквала или увенчанной шапкой пены целой лавины воды,
которая грозила сокрушить нас. Веселым хороводом неслись в бешеной пляске
высокие волны, выделывая самые причудливые фигуры и ожесточенно преследуя
нас со всех сторон, пока какой-нибудь громадный вал ярко-зеленого цвета с
молочно-белым гребнем не поднимался с трепещущей груди океана и не прогонял
их прочь. Но через секунду они вновь появлялись, вытягиваясь и приседая
по-новому. Они метались на солнечной дорожке, где волны, большие и малые,
капли и брызги походили на расплавленное серебро, а вода теряла свой
темно-зеленый цвет и превращалась в сверкающий поток только для того, чтобы
тотчас же исчезнуть в бесконечном просторе угрюмой, непокорной стихии,
грозные, темные волны которой вздымались вверх, разбивались и снова катились
вдаль. Однако все это движение, сверкание и серебряный блеск вскоре исчезли
вместе с солнцем, которое скрылось за тучами, мчавшимися по небу от
вест-норд-веста—предвестниками грядущего тайфуна.
Мы быстро добрались до шхуны, но на борт нас приняли последними. Через
несколько минут с котиков были сняты шкуры, шлюпки и палубы вымыты, и мы,
умывшись и переодевшись в сухое платье, сидели внизу в теплом кубрике, где
нас ждал обильный горячий ужин. На шхуне поставили все паруса, так как нам
предстояло пройти до утра семьдесят пять миль к югу, чтобы вновь очутиться
возле лежбища котиков, от которых мы отстали за последние два дня.
Мы несли первую вахту с восьми вечера до полуночи...
